Андре Моруа "Фиалки по средам"

(Сокращенно)

 Как только за Женни закрылась дверь, гости наперебой принялись расточать ей восторженные похвалы.

 — Она и впрямь восхитительна! Сколько лет ей, Леон?

 — Что-то около восьмидесяти.

 —Талант не знает старости, — вздохнула Клер Менетрие. — А что это за история с фиалками?

 — О, да тут целый роман... Она как-то поведала мне его... Я попытаюсь рассказать вам историю фиалок по средам... Боюсь только, как бы она не показалась слишком сентиментальной по нынешним временам...

 — Не бойтесь, — произнес Бертран Шмит. — Наше время жаждет нежности и любви. Под напускным цинизмом оно прячет тоску по настоящим чувствам.

 — Вы так думаете?.. Что ж... Если так, я постараюсь утолить эту жажду... Все вы, здесь сидящие, слишком молоды, чтобы помнить, как хороша была Женни в годы высшего расцвета своей славы. Огненно-рыжие волосы свободно падали на ее плечи, лукавые раскосые глаза, звучный голос, в котором вдруг прорывалось чувственное волнение, — все это еще больше подчеркивало ее яркую и гордую красоту. Женни окончила консерваторию с первой премией и сразу же была приглашена в Комеди Франсез. Увы, я по собственному опыту знаю, как тяжело приходится новичку в труппе этого знаменитого театра. На каждое амплуа имеется актер с именем, ревниво оберегающий свои роли. Чаровница Женни столкнулась с властными, цепкими королевами сцены. Всякая другая на ее месте смирилась бы со своей участью. Но не такова была наша Женни. Она ринулась в бой, пустив в ход все, что у нее было: талант актрисы и блестящую образованность, все свое обаяние и свои восхитительные волосы. Очень скоро она стала одной из ведущих актрис театра. Директор в ней души не чаял. Драматурги наперебой требовали, чтобы она играла созданные ими роли, уверяя, что никто, кроме нее, не сумеет донести их до публики. Критики с небывалым постоянством пели ей дифирамбы.

 Так вот, представьте себе артистическое фойе в тот самый вечер, когда Женни вновь появилась в "Принцессе Багдадской" Дюма-сына. Все тотчас столпились вокруг нее. Женни опустилась на диван. Она весело болтала, вся во власти того радостного возбуждения, которое дает победа.

 Вошедший капельдинер вручил ей цветы.

 — И еще письмо, мадемуазель, — сказал капельдинер.

 Распечатав послание, Женни звонко рассмеялась:

 — Записка от лицеиста. Он пишет, что они создали в лицее "Клуб поклонников Женни". А это послание к тому же заканчивается стихами...

 — Вы ответите ему?

 — Конечно, нет. Таких писем я получаю ежедневно не меньше десятка... Если я начну на них отвечать, я пропала... Но письма меня радуют...

 — Вот еще просили вам передать, мадемуазель, — сказал подошедший снова капельдинер.

 И он протянул Женни букетик фиалок за два су.

 — О, как это мило, поглядите! А записки нет?

 — Нет, мадемуазель. Швейцар сказал мне, что фиалки принес какой-то студент Политехнической школы.

— Дорогая, — воскликнул Анри Сталь. — Позвольте вас поздравить! Право, потрясти этих "икс-игреков" не так-то просто.

 Женни глубоко вдохнула запах фиалок.

 — Какой дивный аромат! Только такие знаки внимания и радуют меня.

 Послышался возглас: "На сцену!" Женни встала.

 Вот так, по рассказу Женни, и началась вся эта история.

 В следующую среду во время последнего антракта улыбающийся капельдинер снова принес Женни букетик фиалок.

 — Вот как! — воскликнула она. — Неужто опять тот же студент?

 — Да, мадемуазель.

 В среду на следующей неделе, когда Женни пришла на репетицию, букетик фиалок уже лежал в ее уборной. Покидая театр, она заглянула в каморку швейцара.

 — Скажите-ка, Бернар, фиалки принес... все тот же молодой человек?

 — Да, мадемуазель... В третий раз.

 — А каков он из себя, этот студент?

 — Он славный мальчик, очень славный... Пожалуй, немного худощав, щеки у него впалые и глаза печальные, небольшие черные усики и лорнет... Лорнет и сабля на боку — это, конечно, смешно... Право, мадемуазель, юноша, видимо, влюблен не на шутку... Всякий раз он протягивает мне свои фиалки со словами: "Для мадемуазель Женни Сорбье" — и заливается краской...

 — Отчего он всегда приходит по средам?

 — А вы разве не знаете, мадемуазель? В среду у студентов Политехнической школы нет занятий. В этот день они заполняют весь партер и галерку...

 Прошли недели. Каждую среду Женни получала свой букетик фиалок за два су. Весь театр прослышал об этом.

Однажды, выходя вечером из театра, она сказала швейцару:

 — Бернар, в среду, когда студент опять принесет фиалки, скажите ему, чтобы он сам вручил их мне после третьего акта...

 — Хорошо, мадемуазель...

В следующую среду Женни играла с особым блеском, вся во власти горячего желания понравиться незнакомцу. Когда наступил антракт, она ощутила острое любопытство, почти тревогу. Она устроилась в фойе и стала ждать. Вокруг нее сновали завсегдатаи театра. Но нигде не было видно черного мундира. Охваченная нетерпением, взволнованная, Женни оправилась на сцену и доиграла спектакль.

 Она смеялась над собой: "Странные мы создания, — подумала она, — в течение шести месяцев я едва замечала робкую преданность этого юноши. И вдруг сейчас только потому, что мне недостает этих знаков внимания, которыми я всегда пренебрегала, я волнуюсь, словно жду любовника... "

 После спектакля она заглянула к швейцару.

 — Ну как, Бернар, где мой поклонник?

 — Мадемуазель, как назло, сегодня он не приходил... В первый раз за полгода он не явился в театр — именно в тот самый день, когда мадемуазель согласилась его принять.

 — Странно. Как же вы все это объясните?

 — А никак не объясню, мадемуазель... Может быть, случайно так совпало. А может быть, ему наскучило все это... Может быть, он захворал... Поглядим в следующую среду...

 Но и в следующую среду опять не было ни студента, ни фиалок.

 — Что же теперь делать, Бернар?.. Как все это грустно! Да только уж очень я привыкла к своим фиалкам.

 На следующий день Женни покинула Париж. В какой бы гостинице она ни остановилась, ее комната всегда утопала в розах. Когда Женни возвратилась в Париж, она уже позабыла о романтическом студенте.

 Спустя год она получила письмо от некоего полковника Женеврьер с просьбой о свидании. Женни предложила ему навестить ее в один из субботних вечеров. Он пришел.

 — Благодарю вас, мадемуазель, за то, что вы согласились принять меня. Я не мог объяснить в письме цель своего визита. И если я позволил себе просить вас о свидании, то, поверьте, не мужская дерзость тому причиной, а родительские чувства... Вы видите, я одет во все черное. Я ношу траур по сыну, лейтенанту Андре де Женеврьер, убитому на Мадагаскаре два месяца назад.

 Женни сделала невольное движение, словно желая сказать: "Сочувствую вам от всего сердца, но только..."

 — Вы не знали моего сына, мадемуазель, мне это известно... Но зато он знал вас и восхищался вами. Вам покажется это невероятным, а между тем все, что я расскажу вам сейчас, — чистейшая правда. Он любил и боготворил вас больше всех на свете...

 — Кажется, я начинаю понимать, полковник.

 — Все началось в тот день, когда он пошел вместе с сестрой смотреть "Игру любви и случая". Возвратившись домой из театра, дети мои с восхищением отзывались о вас.

— Боже мой, — воскликнула Женни, — так значит, это он...

 — Да, мадемуазель, тот самый студент, который из месяца в месяц каждую среду приносил вам букетик фиалок, был мой сын — Андре... Надеюсь, подобное ребячество, наивный знак восхищения не рассердил вас?.. Он ведь так сильно любил вас... В Политехнической школе приятели посмеивались над его страстью. "Напиши ей обо всем!" — говорили они.

 — Жаль, что он этого не сделал...

 — Сделал, мадемуазель! Я принес вам целую пачку писем, которые так и не были отправлены. Мы нашли их после его смерти.

 Достав из кармана пакет, полковник вручил его Женни.

 — Сохраните эти письма, мадемуазель. Они принадлежат вам. И простите меня за визит... Мне казалось, что я обязан сделать это в память о сыне... В чувстве, которое вы ему внушали, не было ничего непочтительного... Он считал вас олицетворением красоты и совершенства...

 — Но отчего же он не пытался увидеть меня? Отчего я сама не постаралась встретиться с ним?..

 — Не корите себя, мадемуазель... Вы же не могли знать... Тотчас после окончания Политехнической школы Андре попросил направить его на Мадагаскар... Не скрою, причиной этого решения были вы... Да, он говорил сестре: "Одно из двух: или разлука излечит меня от этой безнадежной страсти, или же я совершу какой-нибудь подвиг и тогда..."

 — Разве скромность, постоянство и благородство не лучше всякого подвига? — со вздохом произнесла Женни.

 Заметив, что полковник собирается уходить, она порывисто схватила его за руки.

 — Кажется, я не совершила ничего дурного, — сказала она, — и все же... И все же сдается мне, что и у меня есть долг по отношению к покойному, не успевшему вкусить радости жизни... Послушайте, полковник, скажите мне, где похоронен ваш сын... Клянусь вам: пока я жива, я каждую среду буду приносить букетик фиалок на его могилу.

 — Вот почему, — закончил свой рассказ Леон Лоран, — вот почему наша Женни, которую многие считают женщиной скептической, сухой, даже циничной, неизменно каждую среду покидает друзей, работу и порой любимого человека и идет одна на кладбище Монпарнас, к могиле незнакомого ей лейтенанта... Ну вот, теперь вы и сами видите, что я был прав, — история эта слишком сентиментальна для нынешних времен.

 Наступило молчание. Затем Бертран Шмит сказал:

 — На свете всегда будет существовать романтика для того, кто ее достоин.