Андрей Платонов "Сокровенный человек"

(Сокращенно)

 1

 Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись.

 —Естество свое берет! — заключил Пухов по этому вопросу.

---

На вокзале Пухов исчитал все плакаты и тащил газеты из агитпункта для своего осведомления. Он ревниво следил за революцией, стыдясь за каждую ее глупость, хотя к ней был мало причастен.

Идя в барак за порцией пищи, Пухов разглядывал по дороге всякие объявления — он был любитель до чтения и ценил всякий человеческий помысел. На бараке висело объявление с призывом записываться в добровольные отряды технических сил для обслуживания фронтовых нужд.

 Пухов сорвал листок и понес его к Зворычному, слесарю с его паровоза.

— Тронемся, Петр! — сказал Пухов Зворычному.

Зворычный молчал, думал о своем семействе.

 — Думай, Петруха! На самом-то деле: какая армия без слесарей! А то видал — революция-то пройдет, а нам ничего не останется! Ты, скажут, что делал? Чем ты пожертвовал, спросят, чему ты душевно сочувствовал?

 — А я думаю, — не поддавался Зворычный, — мы тут с тобой нужней! Тебе теперь все равно — один на свете, — вот тебя и тянет, дурака!

 С горя Пухов и обедать не стал, а пошел к уполномоченному записываться.

 ...Через неделю Пухов и еще пятеро слесарей поехали на Новороссийск — в порт. Ехали долго и трудно.

 В Новороссийске Пухова назначили в порт монтером для ремонта судна.

 Судно оказалось катером под названием "Марс". В нем керосиновый мотор не хотел вертеться — его и дали Пухову в починку.

Три раза он его разбирал и вновь собирал, — мотор сипел, а крутиться упорствовал.

 Ночью Пухов тоже думал о двигателе и переругивался с ним, лежа в пустой каютке.

 Пришел раз к Пухову на "Марс" морской комиссар и говорит:

 — Если ты завтра не пустишь машину, я тебя в море без корабля пущу, копуша!

 Всю ночь бился Пухов. Передумал заново всю затею этой машины, переделал ее по своему пониманию — и к утру мотор бешено запыхал.

 Днем пришел опять морской комиссар.

 — Ну что, пустил машину? — спрашивает.

 — А ты думал, не пущу? — ответил Пухов.

 — Знай, что керосину у нас мало — береги! Ведь мотор с водой идет? — спросил комиссар.

 — Ну да, керосин топит, вода охлаждает!

 — А ты норови керосину поменьше, а воды побольше, — сделал открытие комиссар.

 Тут Пухов захохотал.

 — Тебе бы не советскую власть, а всю природу учреждать надо, — ты б ее ловко обдумал!

 Услышав это, комиссар удалился, потеряв некую внутреннюю честь.

 ---

 Ночью Пухова разбудил вестовой из штаба армии.

 На дворе штаба стоял большой отряд красноармейцев в полном походном снаряжении. Тут же стояли трое мастеровых.

 В далеких окрестностях изредка кто-то стрелял, уничтожая неизвестную жизнь.

 А тут, на глухом дворе, люди были охвачены тревогой и особым сладострастием мужества оттого, что их хотят уменьшить в количестве.

 Вышел на середину военный комиссар и негромко начал говорить:

 — Дорогие товарищи! Нам поручено ударить в тыл Врангелю. Наша задача в том, чтобы переплыть на судах, которые у нас есть, Керченский пролив и высадиться на Крымском берегу. Там мы должны соединиться с действующими в тылу врага партизанскими отрядами и отрезать Врангеля от судов. Красноармейцы! Добраться до Крыма нам будет тяжело. Там плавают дозорные крейсера, которые нас потопят, если заметят. Нам предстоит опасная, смертельная борьба. Не много нас уцелеет. Если кто боится или колеблется — пускай скажет, и мы освободим его! Я жду вашего ответа, товарищи!

 Военный комиссар кончил речь, — ему было хорошо и неловко. Красноармейцы тоже молчали. А у Пухова все дрожало внутри.

 "Вот это дело, — думал он, — вот она, большевистская война, — нечего тут яйца высиживать!"

 Вдруг из рядов выступает один красноармеец и говорит:

 — Товарищ комиссар! Мы того не ждали, чтобы нам оказали такую высокую честь и поручили прикончить Врангеля! Мы клянемся отдать свою силу и жизнь, раз то надо советской власти, — вот и все!

 Красноармейцы заволновались и радостно загудели.

 Комиссар спешно ушел, а красноармейцы еще стояли. Пухов подошел к ним. Оказалось, что на свете жил хороший народ, и лучшие люди не жалели себя.

 Ночью Пухов играл с красноармейцами в шашки и рассказывал им о командире, которого никогда не видел. Пухов, не видя удовольствия в жизни, привык украшать ее геройскими рассказами, и всем становилось от того веселей.

Ночью отряд шел в порт на посадку.

 Ночь была непроглядна, но люди шли возбужденно, с тревожным восторгом в сердце. Молодые, они строили себе новую страну для долгой будущей жизни, в неистовстве истребляя все, что не ладилось с их мечтой о счастье бедных людей.

 Они еще не знали ценности жизни, и поэтому им была неизвестна трусость —жалость потерять свое тело. Из детства они вышли в войну, не пережив ни любви, ни наслаждения мыслью, ни созерцания того неимоверного мира, где они находились. Они были неизвестны самим себе и не имели в душе цепей, которые приковывали бы их внимание к своей личности. Поэтому они жили полной общей жизнью с природой и историей.

В мрачной темноте началась посадка. На транспортное судно "Шаня" посадили весь отряд, на "Марс" — двадцать человек разведки, а на истребитель — военморов.

Неиспытанное чувство необходимости своей жизни охватило Пухова. Он стоял и радовался таинственной ночной картине — как люди молча и тайком собирались на гибель.

Море покойно шуршало за бортом. Но Пухов не глядел на море, — он в первый раз увидел настоящих людей.

 К часу ночи десантные суда отчалили в Крым.

 ---

 Ветер твердел. В горах, наверно, уже гоготала буря, и море свирепело ей навстречу. "Шаня" начала метаться по расшевелившемуся морю.

 День давно наступил, но от норд-оста захолодало, и красноармейцы студились.

 Родом из сухих степей, они почти все лежали в желудочном кошмаре; некоторые вылезли на палубу и, свесившись, блевали.

"Шаня" приближалась к самому опасному месту — Керченскому проливу, а буря никак не укрощалась.

 "Марс" и истребитель давно пропали в пучинах урагана. Командир "Шани" судном уже не управлял, — кораблем правила стихия.

 Часа через полтора "Шаня" проскочила Керченский пролив.

 Комиссар спустился в машинное отделение.

 — Спасибо норд-осту, а то бы нас давно белые угомонили! — сказал комиссар. — Керченский пролив охраняется военными крейсерами. А от бури они все укрылись в гавань и поэтому нас не заметили!

 В полдень "Шаня" шла уже в крымских водах, но море по-прежнему изнемогало в буре и устало билось в борт парохода. Потом "Шаня" взяла курс в открытое море.

 Комиссар надеялся на высадку десанта, как только стихнет буря и наступит ночь.

 После обеда на горизонте сразу объявились четыре дымка. Они стали приближаться.

 Капитан "Шани" по дыму догадался, что одно из судов военный крейсер.

 Всем красноармейцам приказано было уйти в трюм, чтобы судно противника не обнаружило военного значения "Шани".

 Скоро три дымка исчезли из зрения, — их куда-то отшиб зверский норд-ост. Зато четвертое судно неотступно подбиралось к "Шане". Пароход стал допрашивать "Шаню". Она ответила, что везет рыбу.

Остальной день прошел спокойно.

 Внезапно показался пропавший катер "Марс". Его совсем затрепало. Вся команда "Марса" и двадцать человек разведки, которую он вез, стояла на палубе, держась за снасти.

 Когда "Шаню" подшвырнуло к "Марсу", то оттуда закричали, что вода уже в машинном отделении. Еще послышалась с "Марса" гармоника — кто-то там наигрывал перед смертью, пугая все законы человеческого естества. Пухов это явственно услышал и чему-то обрадовался в такой неурочный час. Чистый голос, поверх криков, вторил чьей-то гармонике:

 Мое яблочко

 Несоленое,

 В море Черное

 Уроненное...

 — Вот сволочь! — с удовольствием сказал Пухов и плюнул от бессильного сочувствия.

 Вдруг крутой взмах шквала схватил "Марс" и швырнул его так, что он очутился над "Шаней".

 — Сигай вниз! — заорал усердней всех Пухов.

 Люди на "Марсе" вздрогнули и бросились как попало вниз — на палубу "Шани". Падая, они валились, как дохлые тела. Через несколько секунд весь "Марс" сгрузился на "Шаню", только двое пролетели мимо, промахнувшись в морскую прорву.

 Пухов ходил среди спасенных людей и каждого спрашивал:

 — Это не ты пел там?

 — Нет, куды там петь!

 Так никого и не нашлось — никто, оказывается, не пел и на гармонике не играл. А ведь слышался звук — и даже слова песни Пухов запомнил.

 Вечерело уже, а шторм лютовал и не собирался отдыхать. Вечером начальство долго совещалось. "Шаня" имела огромную перегрузку и к крымскому берегу близко подойти не могла. К тому же норд-ост все время отжимал судно в открытое море, и десант высадить все равно было нельзя.

 К ночи порешили, что надо уходить обратно.

 К полуночи норд-ост начал слабеть, но море носилось по-прежнему. "Шаня" кое-как влекла себя домой.

 ---

 Под утро "Шаня" выгружалась в Новороссийске.

 — Срамота чертова! — обижались красноармейцы.

 — Чего ж срамота-то? — урезонивал их Пухов. — Природа, брат, погуще человека!

Комиссар десанта получил депешу, что Перекоп взят, Врангель бежит! Десант отменяется! Матрос Шариков и прочие поникли: без них обошлись.

 3

 — Пухов! Война кончается! — сказал однажды комиссар.

 — Давно пора, — одними идеями одеваемся, а порток нету!

 Время шло. Пухов посвежел лицом и лодырничал, называя отдых свойством рабочего человека.

 В Новороссийске Пухов прожил четыре месяца.

 ---

 В один день Пухов гулял в окрестностях города и думал — сколько порочной дурости в людях, сколько невнимательности к такому единственному занятию, как жизнь и вся природная обстановка. Пухову казалось странным, что никто на него внимания не обращал: звали только по служебному делу.

 Красноармейцы понемногу отпускались из армии по домам.

 — Ну, ладно, ухожу и я! — решил Пухов.

Тоска по родному месту взяла его за живое, и он не понимал, как можно среди людей учредить Интернационал, раз родина — сердечное дело и не вся земля.

 Со станции Тихорецкой поезда на Ростов не шли, а ходили в обратную сторону — на Баку.

 В Баку Пухова приняли хорошо, потому что Пухов встретился с Шариковым.

 — Ты зачем приехал? — спросил Шариков, ворочая бумаги на столе и разыскивая в них толк.

 — Укреплять революцию! — сразу заявил Пухов.

 — А я, брат, Каспийское пароходство налаживаю, — только ни хрена не выходит! — спроста объяснил Шариков.

 Ночевать и харчиться Пухов пошел к Шарикову.

 — Что ты, едрена мать, как хворостина мотаешься, дай я тебя к делу пришью! — сказал однажды Шариков Пухову. Но Пухов не дался, хотя тот предлагал ему стать командиром нефтеналивной флотилии.

 4

 Как сквозь дым, пробивался Пухов в потоке несчастных людей на Царицын.

 Пухов ехал с открытым ртом — до того удивительны были разные люди.

 Какие-то бабы Тверской губернии теперь ехали из турецкой Анатолии, носимые по свету не любопытством, а нуждой. Их не интересовали ни горы, ни народы, ни созвездия, — и они ничего ниоткуда не помнили, а о государствах рассказывали, как про волостное село в базарные дни.

 Один калека ехал из Аргентины, везя пять пудов твердой чистосортной пшеницы.

 Он тоже нигде не заметил земной красоты. Весь мир пронесся мимо него, не задев никакого чувства.

 Голод до того заострил разум у народа, что он полз по всему миру, ища пропитания и перехитрив законы всех государств. Как по своему уезду, путешествовали тогда безыменные люди по земному шару и нигде не обнаружили ничего поразительного.

 6

 Зворычный вышел из цеха и пошел в контору.

 — Скоро пресс наладишь? — спросил его комиссар мастерских.

 — Завтра к вечеру попробуем! — равнодушно доложил Зворычный.

 — Как, слесаря не волнуются? — поинтересовался комиссар.

 — Ничего. Двое с обеда ушли — кровь из носа пошла от слабости. Надо какие-нибудь завтраки, что ль, наладить, а то дома у каждого детишки — им все отдает, а сам голодный падает на работе!..

 — Ни черта нету, Зворычный!.. Я сам знаю, что надо хоть что-нибудь сделать!

 Комиссар мрачно и утомленно засмотрелся в мутное загаженное окно и ничего там не увидел.

 После разговора Зворычный пошел домой. По старой привычке ему хотелось есть. Он знал, что дома есть горячая картошка, а про революционное беспокойство можно подумать потом.

 ---

 В сенцах Зворычный услышал, что кто-то бурчит в комнате с его женой.

 Зворычный подумал, что теперь горшка картошки не хватит, и вошел в комнату. Там сидел Пухов и похохатывал от своих рассказов жене Зворычного.

 — Здорово, хозяин! — сказал Пухов первым.

 — Здравствуй, Фома Егорыч! Ты откуда явился?

 — С Каспийского моря!

— Жена, ставь пареную картошку! — сказал Зворычный.

 — У нас тут пост, Фома Егорыч, — кормимся спрохвала и не сдобно!..

 — Губерния голодная! —заключил Пухов.— Почва есть, а хлеба нету, значит,— дураки живут!

 Пухов, поев картошки и закусив шкурками, воскрес духом.

 — Зворычный! Ты кто ж такой теперь? — до всего дознавался Пухов.

 — Да так, — революции помаленьку сочувствую!

 Зворычный начал выпукло объяснять Пухову свое положение.

 —Неужели ты не видишь, что революция — факт твердой воли — налицо!..

 Пухов якобы слушал и почтительно глядел в рот Зворычному, но про себя думал, что он дурак.

 — Я сам теперь член партии и секретарь ячейки мастерских! — закончил Зворычный.

 — Стало быть, ты теперь властишку имеешь? — высказался Пухов.

 — Ну, при чем тут власть! Как ты ничего не понимаешь? Коммунизм — не власть, а святая обязанность.

 На этом Пухов смирился, чтобы не злить хозяев и не потерять пристанища.

 На другой день Пухова приняли слесарем —он снова очутился за машиной, на родном месте.

 ---

 Прожил Пухов у Зворычного еще неделю, а потом переехал на самостоятельную квартиру. Очутившись дома, он обрадовался, но скоро заскучал.

 ...Ночью, бредя на покой, Пухов оглядывал город свежими глазами и думал: какая масса имущества! Каждый новый день ему казался утром небывалым, и он разглядывал его, как умное и редкое изобретение. К вечеру же он уставал на работе, сердце его дурнело, и жизнь для него протухала.

 Раз шли они со Зворычным после с работы. Пухов думал о тоске, живущей на его квартире.

 Зворычный махнул рукой на дома и смачно сказал:

 — Общность! Теперь идешь по городу как по своему двору.

 — Знаю, — не согласился Пухов, — твое — мое — богатство! Было у хозяина, а теперь ничье!

 — Чудак ты! — посмеялся Зворычный. — Общее — значит, твое, но не хищнически, а благоразумно. Стоит дом — живи в нем и храни в целом, а не жги дверей по буржуазному самодурству. Революция, брат, забота!

 — Какая там забота, когда все общее, а по-моему — чужое! Буржуй ближе крови дом свой чувствовал, а мы что?

 — Буржуй потому и чувствовал, потому и жадно берег, что награбил: знал, что самому не сделать! А мы делаем и дома, и машины — кровью, можно сказать, лепим, — вот у нас-то и будет кровно бережливое отношение: мы знаем, чего это стоит! Но мы не скупимся над имуществом — другое сможем сделать.

 — Шарик у тебя работает, вижу! — непохоже на себя заявил Пухов.

 Здесь они расстались.

 7

 На заре гулко закатился над городом орудийный залп.

 На улице было дымно и жарко. Близко рубцевал воздух пулемет. Было безлюдно, тревожно и ничего не известно.

 Вдруг на монастырской колокольне тихо зазвонили. Пухов остановился.

 От монастыря до мастерских лежала верста. Пухов покрыл ее срочным шагом, не обращая внимания на свирепеющий бой. Проходя мимо бронепоезда, он заметил там матросов, залез на подножку. В металлическом вагоне кругом было технически хорошо. К Пухову подошел главный матрос.

 —Ты что, братишка?

 —Вдарь-ка, друг, по монастырской колокольне. Там у них наблюдатель.

 — Ладно! По колокольне!

 Пухов ушел успокоенный. В лощине шел бой. За железнодорожным мостом работала артиллерия, сокрушая шрапнелью лощину. За мостом стоял бронепоезд противника.

 Тяжелая артиллерия издалека била по городу. Город от нее давно и покорно горел.

 На вокзале работал бронепоезд красных, за мостом — белых, в пяти верстах друг от друга. Снаряды журчали в воздухе над головою Пухова, и он на них поглядывал.

 В кустарнике лощины лежали рабочие — живые и мертвые. Живых было меньше, но они стреляли сдельно: за себя и за мертвых.

 Пухов тоже прилег и пригляделся. Мастеровых от белых отделяли полторы версты.

 "В чего же мы стреляем? — соображал Пухов. — Пули из страха переводим!"

 Сосед его, Кваков, перестал стрелять и посмотрел на Пухова.

 — А в кого мы стреляем?

 — В белых — не знаешь, что ль?

 — Чудно! — сказал Пухов с досадой. — Лежим, стреляем, а ни в кого не попадаем. Ихний броневик давно прицел нашел — и крошит нас помаленьку.

 Пухов знал, что нынче надо победить рабочим, потому что они делают паровозы и другие научные предметы, а буржуи их только изнашивают.

 Стрельба рабочих глохла и редела.

 ---

 Пухов увидел комиссара Афонина. Он стоял за амбаром. Пухов пошел к Афонину, по дороге он обдумал дело. Из-за амбара были видны линия, мост и броневик белых. Линия шла с крутым уклоном из города на полустанок, где стоял белый бронепоезд.

 Пухов разъяснил Афонину, что пора подумать, пора умственно схитрить, раз прямой силой белых не прогнать.

 — Видишь, какой уклон из города на полустанок?

 — Ну, вижу! — сказал Афонин.

 — Ага, — вижу! Давно бы тебе пора его увидеть! — осерчал Пухов.

 ---

 Через пять минут Пухов и Зворычный ушли в город — на вокзал.

 — А есть там груженый балласт? — спрашивал Зворычный.

 — Есть! — говорил Пухов.

 — Но ведь паровозов нет, — куда ж мы идем? — опять сомневался Зворычный.

 — Да мы на руках их выкатим, голова! Потом заправим на главный путь, раскатим — и бросим. А за пять верст они сами разбегутся так, что от белого броневика одни шматки останутся!

 ---

 Афонин жалел, что согласился с Пуховым. Он думал, что Пухов просто сбежал из отряда.

 К обеду бой утих.

 Афонинн сказал мастеровым о замысле Пухова.

 — Ну как, десять груженых платформ сшибут белый броневик или нет? — спрашивал Афонин.

 — Если скорости наберут, то сшибут — ясно! — говорил машинист Варежкин.

 Он же первый расслышал бег колес на линии и крикнул Афонину:

 — Гляди туда!

 Афонин выбежал за амбар, озирая весь путь. Из выемки с ветром вылетел состав без паровоза и в момент вскочил на мост.

 Афонин забыл дышать и от какого-то восторга нечаянно взмок глазами. Потом раздался резкий разлом стали, закончившийся треском.

 — Есть! — сказал Афонин и побежал впереди всего отряда на полустанок.

 По мосту отряд пошел своим шагом — каждый считал белый бронепоезд разбитым.

 Отряд обошел пакгауз и тихо выбрался на середину путей. На четвертом пути стоял чистый целый бронепоезд, а на главном — крошево фуража, песка и размятые вагоны.

 Отряд бросился на бронепоезд. Вдруг начал резать пулемет. И каждый лег на рельсы.

 У Афонина три пули защемились сердцем. Рядом с ним успокоился Кваков.

 Поздно вечером бронепоезд матросов вскочил на полустанок и начал громить белых в упор. Беспамятная, неистовая сила матросов почти вся полегла трупами — поперек мертвого отряда железнодорожников, но из белых совсем никто не ушел.

Ночью два поезда стояли рядом, наполненные спящими и мертвыми людьми.

8

 Пухов прошелся по городу. Пожары потухли, кое-какое имущество погибло.

 Оглядев по-хозяйски город, вечером он сказал Зворычному:

 — Война нам убыточна — пора ее кончить!

 Зворычный чувствовал себя помощником убийцы и молча держал характер против Пухова.

 — Все ж таки мы им дров наломали и жуть нагнали!

 — Иди ты к черту! — ценил Пухова Зворычный. — У тебя всегда голова свербит без учета фактов — тебя бы к стенке надо!

 — Опять же — к стенке! Тебе говорят, что война это ум, а не драка.

 ...Дома Пухов не ел и не пил — нечего было — и томился одним размышлением.

 Когда начали работать мастерские, Пухова не хотели брать на работу: ты — сукин сын, говорят, иди куда-нибудь в другое место! Пухов доказывал, что его несчастный десант против белых — дело ума.

 Потом ячейка решила, что Пухов — не предатель, а просто придурковатый мужик, и поставила его на прежнее место. Но с Пухова взяли подписку — пройти вечерние курсы политграмоты. Пухов подписался, хотя не верил в организацию мысли.

 Зимовал он один — и много горя хлебнул. К Зворычному Пухов ходить перестал: глупый человек, схватился за революцию, как за бога, аж слюни текут от усердия веры! А вся революция — простота: перекрошил белых — делай разнообразные вещи.

 Пухов втайне подумывал, что нельзя жить зря и бестолково, как было раньше. Теперь наступила умственная жизнь.

Работа в цехе отягощала его — не тяжестью, а унынием. Материалов не хватало, электрическая станция работала с перебоями — и были длинные мертвые простои.

Пухов вспомнил про Шарикова.

 Два вечера Пухов писал ему письмо. Написал про все: про песчаный десант, про свою скуку вдали от морской жизни и про все другое. Теперь же Пухов решил выехать в Баку.

 Через месяц пришел ответ от Шарикова. "Ехай скорее, — писал Шариков, — на нефтяных приисках делов много, а мозговитых людей мало. Ты ехай — харчи будут".

 Прочитав текст письма, Пухов лег спать, осчастливленный другом.

 Уволили Пухова охотно и быстро, тем более что он для рабочих смутный человек. Не враг, но какой-то ветер, дующий мимо паруса революции.

 9

 В тот год советский нефтяной промысел собирал к себе старых мастеровых. Каждый день в Баку приезжали буровые мастера, машинисты и прочий похожий друг на друга народ.

 Шариков поставил Пухова машинистом на нефтяной двигатель. Для Пухова это было самое милое дело: день и ночь вращается машина — умная как живая, неустанная и верная. Среди работы Пухов выходил иногда из помещения и созерцал южное солнце.

 Квартиры Пухов не имел, а спал на инструментальном ящике в машинном сарае. Все равно на душе было тепло — от удобств душевного покоя не приобретешь; хорошие же мысли приходят не в уюте, а от пересечки с людьми и событиями.

 ---

 Шли недели, пищи давали достаточно, и Пухов отъедался. Жалел он об одном, что немного постарел, нет чего-то нечаянного в душе, что бывало раньше.

 Кругом шла, в сущности, хорошая, легкая жизнь, поэтому Пухов ее не замечал и не беспокоился. Кто такой Шариков? — Свой же друг. Чья нефть в земле и скважины? — Наши, мы их сделали. Что такое природа? — Добро для бедных людей. И так дальше. Больше не было тревоги и удручения от имущества и начальства.

 Со дня прибытия в Баку Пухову стало навсегда хорошо. Вставал он рано, осматривал зарю, вышки, слушал гудок парохода и думал. Иногда он вспоминал свою умершую от преждевременного износа жену и немного грустил.

 Однажды он шел из Баку на промысел. В мире было уютно в этот ранний чистый час, и Пухов шагал, наливаясь какой-то прелестью.

 Нечаянное сочувствие к людям, прояснялось в заросшей жизнью душе Пухова. Революция — как раз лучшая судьба для людей, верней ничего не придумаешь. Это было трудно, резко и сразу легко, как нарождение.

 Во второй раз — после молодости — Пухов снова увидел роскошь жизни и неистовство смелой природы, неимоверной в тишине и в действии.

 Пухов шел с удовольствием. Он постепенно догадывался о самом важном и мучительном. Он даже остановился — нечаянное в душе возвратилось к нему.

 Душевная чужбина оставила Пухова на том месте, где он стоял, и он узнал теплоту родины. Пухов сам не знал — не то он таял, не то рождался.

 Свет и теплота утра напряглись над миром и постепенно превращались в силу человека.

 В машинном сарае Пухова встретил машинист, ожидавший смены.

 — Хорошее утро! — сказал он машинисту.

 Тот потянулся, вышел наружу и равнодушно освидетельствовал:

 — Революционное вполне.