Максим Горький "Старуха Изергиль"

(Сокращенно)

    I

   Я слышал эти рассказы под Аккерманом, в Бессарабии, на морском берегу. Однажды вечером,  кончив дневной сбор винограда, партия молдаван, с которой я работал, ушла на берег моря, а я и старуха Изергиль остались под густой тенью виноградных лоз и, лежа на земле, молчали, глядя,  как тают силуэты людей, что пошли к морю.

   Они шли, пели и смеялись.

   Кто-то играл на скрипке...  девушка пела мягким контральто, слышался смех...

   — Что ты не пошел с ними? — кивнув головой, спросила старуха Изергиль.

   Время согнуло ее пополам, черные когда-то глаза были тусклы и слезились. Ее сухой голос звучал странно, он хрустел, точно старуха говорила костями.

   — Не хочу, — ответил я ей.

   — У!.. стариками родитесь вы, русские. Мрачные все, как демоны... Боятся тебя наши девушки... А ведь ты молодой и сильный...

   Луна взошла. По степи, влево от нас, поплыли тени облаков, пропитанные голубым сиянием луны, они стали прозрачней и светлей.

   — Смотри, вон идет Ларра!

   Я  смотрел,  куда  старуха  указывала  своей  дрожащей  рукой  с  кривыми пальцами, и видел: там плыли тени, их было много, и одна из  них,  темней  и гуще, чем другие, плыла быстрей и  ниже  сестер,  —  она  падала  от  клочка облака, которое плыло ближе к земле.

   — Никого нет там! — сказал я.

   — Ты слеп больше меня, старухи. Смотри — вон, темный, бежит степью!

   Я посмотрел еще и снова не видел ничего, кроме тени.

   — Это тень! Почему ты зовешь ее Ларра?

   — Потому что это — он. Он уже стал теперь как тень, — пора! Он живет тысячи лет, солнце высушило его тело, кровь и кости, и ветер распылил  их. Вот что может сделать бог с человеком за гордость!..

   — Расскажи мне, как это было! — попросил я старуху, чувствуя впереди одну из славных сказок, сложенных в степях. И она рассказала мне эту сказку.

    "Многие тысячи лет прошли с той поры, когда случилось это. Далеко за морем есть страна  большой  реки. Там жило могучее племя людей, они пасли стада и на охоту за зверями тратили свою силу и мужество, пировали после охоты, пели песни и играли с девушками.

   Однажды одну из них, черноволосую и нежную, как ночь, унес орел, спустившись с неба. Стрелы, пущенные в него мужчинами, упали, жалкие, обратно на землю. Тогда пошли искать девушку, но — не нашли ее.  И забыли о ней, как забывают об всем на земле".

   Старуха вздохнула и замолчала.

   "Но через двадцать лет она сама пришла, измученная, иссохшая, а с нею был юноша, красивый и сильный, как сама она двадцать лет назад. Она рассказала, что орел унес ее в горы и жил с нею там, как с женой. Вот его сын, а отца нет уже; когда он стал слабеть, то поднялся в последний раз высоко в небо и, сложив крылья, тяжело упал оттуда на острые уступы горы, насмерть разбился о них...

   Все смотрели с удивлением на сына орла и видели, что он ничем не лучше их, только глаза его были холодны и горды, как у царя птиц. И  разговаривали с ним, а он отвечал, если хотел, или  молчал, а когда пришли старейшие племени, он говорил с ними, как с равными себе. Это  оскорбило их, и они сказали ему, что их чтут, им повинуются тысячи таких, как он. А он, смело глядя на них, отвечал, что таких, как он, нет больше; и если все чтут их — он не хочет делать этого. О!.. тогда уж совсем  рассердились они. Рассердились и сказали:

   — Ему нет места среди нас! Пусть идет куда хочет.

   Он засмеялся и пошел, куда захотелось ему, — к одной красивой девушке; пошел к ней и, подойдя, обнял ее. А она была дочь одного из старшин, осудивших его. И, хотя он был красив,  она оттолкнула его, потому что боялась отца. Она оттолкнула его, да и пошла прочь, а он ударил ее и, когда она упала, встал ногой на ее грудь, так, что из ее уст кровь брызнула к небу, девушка, вздохнув, извилась змеей и умерла.

   Всех, кто видел это, оковал страх, — впервые при них так убивали женщину. И долго все  молчали, глядя на нее, лежавшую с открытыми глазами и окровавленным ртом, и на него, который стоял один против всех, рядом с ней, и был горд, — не опустил своей головы. Потом, когда одумались, то схватили его.

    И вот они собрались, чтобы придумать  казнь,  достойную  преступления... Предлагали много — и не находили ничего настолько хорошего, чтобы понравилось всем. А его мать стояла перед ними  на коленях и молчала, не находя ни слез, ни слов, чтобы умолять о пощаде. Долго говорили они, и вот один мудрец сказал, подумав долго:

   — Спросим его, почему он сделал это? Он сказал:

   — Развяжите меня! Я не буду говорить связанный! А когда развязали его, он спросил:

   — Зачем я буду объяснять вам мои поступки? — спросил так, точно они были рабы...

   — Чтоб быть понятым нами. Мы остаемся жить, и нам полезно знать больше, чем мы знаем...

   — Хорошо, я скажу, хотя я, может быть, сам неверно понимаю то, что случилось. Я убил ее потому, мне кажется, — что меня оттолкнула она... А мне было нужно ее.

   — Но она не твоя! — сказали ему.

   — Разве вы пользуетесь только своим? Я вижу, что каждый человек имеет только речь, руки и ноги... а владеет он животными, женщинами, землей... и многим еще...

   Ему сказали на это, что за все, что человек берет, он платит собой: своим умом и силой, иногда — жизнью. А он отвечал, что он хочет сохранить себя целым.

   Долго говорили с ним и наконец увидели, что он считает себя первым  на земле и, кроме себя, не видит ничего. Всем даже страшно стало, когда поняли, на какое одиночество он обрекал себя.

   Тогда заговорил мудрец:

   — Стойте! Наказание есть. Наказание ему — в нем самом! Пустите его, пусть он будет свободен.

   И тут произошло великое. Грянул гром с небес. Это силы небесные подтверждали речь мудрого. Все поклонились и разошлись. А этот юноша, который теперь получил имя Ларра, что значит:  отверженный, выкинутый вон, — юноша громко смеялся вслед людям, смеялся, оставаясь один, свободный, как отец его.  Но отец его — не был человеком... А этот — был человек. И вот он стал жить, вольный, как птица. Он приходил в племя и похищал скот,  девушек — все, что хотел. В  него стреляли, но стрелы не могли пронзить его тела, закрытого невидимым покровом высшей кары. И  долго он, одинокий, так вился около людей, долго — не один десяток годов. Но вот однажды он подошел близко к людям и, когда они бросились на него, не тронулся с места. Тогда один из  людей догадался и крикнул:

   — Не троньте его. Он хочет умереть!

   И все остановились, не желая облегчить участь того, кто делал им зло. Остановились и смеялись над ним. А он дрожал, слыша этот смех. И вдруг он бросился на людей, подняв камень. Но они  уклонялись от его ударов. Вот он встал и, подняв потерянный кем-то нож, ударил им себя в грудь.  Но сломался нож — точно в камень ударили им. И снова он упал на  землю и долго бился головой об нее. Но земля отстранялась от него, углубляясь от ударов его головы.

   — Он не может умереть! — с радостью сказали люди. И ушли, оставив его. Так, с той поры остался он один, свободный, ожидая смерти. И вот он ходит, ходит повсюду... Видишь, он стал уже как тень и таким будет вечно! Он не понимает ни речи людей, ни их поступков — ничего. И все ищет,  ходит, ходит... Ему нет жизни, и смерть не улыбается ему. И нет ему места среди людей... Вот как был поражен человек за гордость!"

   Старуха вздохнула, замолчала, и ее голова, опустившись на грудь, несколько раз странно качнулась.

   На берегу запели. Шума волн не слышно было за голосами...

     II

    — Слышал ли ты, чтоб где-нибудь еще так пели? — спросила Изергиль, поднимая голову и улыбаясь беззубым ртом.

   — Не слыхал. Никогда не слыхал...

   — И не услышишь. Мы любим петь. Мы любим жить. Смотри-ка, разве не устали за день те, которые поют там? С восхода по закат работали, взошла луна, и уже — поют! Те, которые не умеют жить, легли бы спать. Те, которым жизнь мила, вот — поют.

   Она снова начала рассказывать своим хрустящим голосом:

   — Я жила с матерью под Фальчи; и мне было пятнадцать лет, когда он явился к нашему хутору.  Был он такой высокий, гибкий, черноусый, веселый. Увидал меня, говорит: "Вот какая красавица живет тут!.." Я дала ему вина и вареной свинины... А через четыре дня дала уже и всю себя... Мы все катались с ним в лодке по ночам. Он был рыбаком с Прута, уговаривал меня уйти с ним в Добруджу и дальше, в дунайские гирла. Но мне уж не нравился он тогда — только поет да  целуется, ничего больше! Скучно это было уже. В то время гуцулы шайкой ходили по тем местам, и у них были любезные тут... Так вот тем — весело было. Иная ждет, ждет своего карпатского молодца, думает, что он уже в тюрьме или убит где-нибудь в драке, — и вдруг он, как с неба,  упадет к ней. И пирует у нее, и хвалится ею перед своими товарищами. А ей любо это. Я и  попросила одну подругу показать мне их... Она меня познакомила с молодцом. Был хорош...  Рыжий был, весь рыжий — и усы, и кудри! Огненная голова. И был он такой печальный, иногда ласковый, а иногда, как зверь. Раз ударил меня в  лицо...  А я, как кошка, вскочила ему на грудь да и впилась зубами в щеку... С той поры у него на щеке стала ямка, и он любил, когда я целовала ее...

   — А рыбак куда девался? — спросил я.

   — Рыбак? А он...  тут...  Он  пристал  к  ним,  к  гуцулам. Сначала все уговаривал меня и грозил, а потом — ничего, другую завел... Их обоих и повесили вместе — и рыбака и этого гуцула. Я ходила смотреть, как их вешали. Рыбак шел на казнь бледный и плакал, а гуцул трубку курил. Идет себе и курит, руки в карманах. Увидал меня, вынул трубку и кричит: "Прощай!.." Я целый год жалела его.

   — А то еще турка любила я. В гареме у него была. Целую неделю жила, — ничего... Но скучно стало... Он был уж немолодой, этот турок. Седой почти и такой важный, богатый. Говорил — как  владыка. И сын у него уже был — черненький мальчик, гибкий  такой...  Ему лет шестнадцать было. С ним я и убежала от турка... в Болгарию... Там меня одна болгарка ножом ударила в грудь за жениха или за мужа своего — уже не помню.

   Хворала я долго в монастыре одном. Ухаживала за мной одна девушка, полька... и к ней ходил брат, тоже монашек... Такой... как червяк, все извивался предо мной... И когда я выздоровела, то ушла с ним... в Польшу его.

   — Погоди!.. А где маленький турок?

   — Мальчик? Он умер, мальчик. От тоски по дому или от любви... но стал сохнуть он, так, как неокрепшее деревцо, которому слишком много перепало солнца.

   Она вздохнула и — первый раз я видел это у нее — перекрестилась трижды, шепча что-то сухими губами.

   — Да... потом отправилась я в Польшу с тем, маленьким полячком. Он был смешной и подлый. Раз как-то шли мы по берегу реки, и вот он сказал мне гордое, обидное слово. О! О!.. Я рассердилась! Я закипела, как смола! Я взяла его на руки и, как ребенка, — он был маленький, — подняла вверх, размахнулась и бросила его с берега в реку. Он кричал. Смешно так кричал. Я смотрела на него сверху, а он барахтался там, в воде. Я ушла тогда.

   Старуха замолчала, вздыхая. Я представлял себе воскрешаемых ею людей. И все они — только бледные тени, а та, которую они целовали, сидит рядом со мной живая, но иссушенная временем, без тела, без крови, с сердцем без желаний, с глазами без огня, — тоже почти тень.

   Она продолжала.

   — В Польше стало трудно мне. Там живут холодные и лживые люди. Я не знала их змеиного языка. Все шипят… Дошла до города Бохнии. И жила я там. Ходили ко мне богатые паны и пировали у меня. Это им дорого стоило. Дрались из-за меня они, разорялись. Я тогда любила одного достойного пана с изрубленным саблями турок лицом. Вот человек!.. Что ему греки, если он поляк? А он пошел, бился с ними против их врагов. Изрубили его, у него вытек один глаз от ударов, и два пальца на левой руке были тоже отрублены... Что ему греки, если он поляк? А вот что: он любил подвиги. А когда человек любит подвиги, он всегда умеет их сделать и найдет, где это можно. В жизни, знаешь ли ты, всегда есть место подвигам. Тогда жизнь не пожирала бы людей бесследно... О, этот, рубленый, был хороший человек! Он готов был идти на край света, чтобы делать что-нибудь. Наверное, ваши убили его во время  бунта. 

   Старая  Изергиль  вдруг  замолчала, задумалась.

   — Что я говорила? О Польше... Да, там я сыграла свою последнюю игру. Встретила одного шляхтича... Вот был красив! Как черт. Я же стара уж была, эх, стара! Было ли мне четыре десятка лет? Пожалуй, что и было... А он был еще и горд, и избалован нами, женщинами. Тогда у меня все было: и лошади, и золото, и слуги... Он ходил ко мне, гордый демон, и все хотел, чтоб я сама кинулась ему в руки. Долго это тянулось... Я взяла свое: он на коленях упрашивал меня... Но только взял, как уж и бросил. Тогда поняла я, что стала стара... Ох, это было мне не сладко! Я ведь любила его, этого черта... а он, встречаясь со мной, смеялся... И другим он смеялся надо мной, а я это знала. Ну, уж горько было мне, скажу! А как ушел он биться с вами, русскими, тошно стало мне. И решила поехать за ним.

   Но когда я приехала, то узнала, что уж побили их ваши... и что он в плену.

   "Значит, — подумала я, — не увижу уже его больше!" А видеть хотелось. Нищей оделась, и пошла в ту деревню, где был он. Везде казаки и солдаты… Узнала я, где поляки сидят, и вижу, что трудно попасть туда. И вот ночью поползла я к тому месту, где они были. Ползу по огороду между гряд и вижу: часовой стоит на моей дороге... А уж слышно мне — поют поляки и говорят громко. И тот там же поет... Аркадэк мой. Встала я с земли и пошла на часового. Ни ножа у меня нет,  ничего,  кроме  рук  да  языка. А он, солдат этот, уже приставил к горлу мне штык. Я говорю ему шепотом: "Не коли, погоди, послушай, коли у тебя душа есть. "Он опустил ружье. Я сказала ему, что сын у меня тут заперт... "Ты понимаешь, солдат, — сын! Ты ведь тоже чей-нибудь сын, да? Так вот посмотри на меня — у меня есть такой же, как ты, и вон он где! Дай мне посмотреть на него, может, он умрет скоро... и, может, тебя завтра убьют... будет плакать твоя мать о тебе? И моему сыну тяжко. Пожалей же себя и его, и меня  — мать!.."

   Ох, как долго говорила я ему! Шел дождь и мочил нас. А он все говорил: "Нет!" Говорила и мерила глазами солдата. И вот я упала на землю перед ним и, охватив его колени, свалила на землю. Он упал в грязь. Тогда я быстро повернула его лицом к земле и придавила его голову в  лужу, чтоб он не кричал. Он не кричал, а только все барахтался, стараясь сбросить меня с своей спины. Я же обеими руками втискивала его голову глубже в грязь. Он и задохнулся... Тогда я бросилась к амбару, где пели поляки. "Аркадэк!.." — шептала я в щели стен. Вот его глаза против моих. "Можешь ты выйти отсюда?" И вот четверо их вылезло из-под этого амбара: трое и Аркадэк мой. "Где часовые?" — спросил Аркадэк. "Вон лежит!.." И они пошли тихо-тихо, согнувшись к земле. Дождь шел, ветер выл громко. Мы ушли из деревни и долго молча шли лесом. Быстро так шли. Аркадэк держал меня за руку. О!.. Мне так хорошо было с ним, пока он молчал. Последние это были минуты — хорошие минуты моей жадной жизни. Но вот мы вышли на луг и  остановились. Они благодарили меня все четверо. Я все слушала и смотрела на своего пана. Что же он сделает мне?  И вот он обнял меня и сказал так важно... Не помню, что он сказал, но так выходило, что теперь он в благодарность за то, что я увела его, будет любить меня... И стал он на  колени предо мной. Ну, тогда я дала ему пинка, он отшатнулся и вскочил. Грозный и бледный стоит он предо мной... Стоят и те трое, хмурые все. Я посмотрела на них... Мне тогда стало — помню — скучно очень. Я сказала им: "Идите!" Они, псы, спросили меня: "Ты воротишься туда, указать наш путь?" Вот какие подлые! Шло время, и увидела я, что пора мне завести гнездо,  будет жить кукушкой! Тогда я уехала в Галицию, а оттуда в Добруджу. И вот уже около трех десятков лет живу здесь. Был у меня муж, молдаванин; умер с год тому времени. И живу я вот! Одна живу... Нет, не одна, а вон с теми.

   Старуха махнула рукой к морю.

   — Любят они меня. Много я рассказываю им  разного. Им это надо."

   Она замолчала. Мне грустно было рядом с ней. 

   С моря поднималась туча — черная, тяжелая, похожая на горный хребет. Она ползла в степь. Море шумело. И в степной дали, теперь уже черной и страшной, вспыхивали маленькие голубые огоньки. То там, то тут они на миг являлись и гасли. Это были очень странные голубые языки огня, намекавшие на что-то сказочное.

   — Видишь ты искры? — спросила меня Изергиль.

   — Вон те, голубые? — указывая ей на степь, сказал я.

   — Голубые? Да, это они... Значит, летают все-таки! Ну—ну... Я уж вот не вижу их больше. Не могу я теперь многого видеть.

   — Эти искры от горящего сердца Данко. Было на свете сердце, которое однажды вспыхнуло огнем... И вот от него эти искры. Я расскажу тебе про это... Тоже старая сказка...

   И вот она начала рассказ.

     III

    "Жили на земле в старину люди, непроходимые леса окружали с трех сторон таборы этих людей, а с четвертой — была степь. Были это веселые, сильные и смелые люди. И вот пришла однажды тяжелая пора: явились откуда-то иные племена и прогнали прежних в глубь леса. Там были болота и тьма, потому что лес был старый, и так густо переплелись его ветви, что сквозь них  не видать было неба, и лучи солнца едва могли пробить себе дорогу до болот сквозь густую листву. Но когда его лучи падали на воду болот, то подымался смрад, и от него люди гибли один за другим. Тогда стали плакать жены и дети этого племени, а отцы задумались и впали в тоску. Нужно было уйти из этого леса, и для того были две дороги: одна — назад, — там были сильные и  злые враги, другая — вперед, — там стояли великаны-деревья, плотно обняв друг друга могучими ветвями. И всегда, днем и ночью, вокруг тех людей было кольцо крепкой тьмы, оно точно собиралось раздавить их, а они привыкли к степному простору. Это были все-таки сильные люди,  и могли бы они пойти биться насмерть с теми, что однажды победили их, но они не могли умереть в боях, потому что у них были заветы, и коли б умерли они, то пропали б с ними из жизни и заветы. И потому они сидели и думали в длинные ночи. Ничто — ни работа, ни женщины не изнуряют тела и души людей так, как изнуряют тоскливые думы. И ослабли люди  от  дум... Страх  родился среди них, сковал им крепкие руки, ужас родили женщины плачем над трупами умерших и над судьбой скованных страхом живых, — и трусливые слова стали слышны в лесу, сначала робкие и тихие, а потом все громче и громче ... Уже хотели идти к врагу и принести ему в дар  волю свою, и никто уже, испуганный смертью, не боялся рабской жизни... Но тут явился Данко и  спас всех один.

   Данко — один из тех людей, молодой красавец. Красивые — всегда смелы. И вот он говорит им, своим товарищам:

   — Не своротить камня с пути думою. Кто ничего не делает, с тем ничего не станется. Что мы тратим силы на думу да тоску? Вставайте,  пойдем  в  лес и пройдем его сквозь, ведь имеет же он конец — все на свете имеет конец! Идемте! Гей!..

   Посмотрели на него и увидали, что он лучший из всех, потому что в очах его светилось много силы и живого огня.

   — Веди ты нас! — сказали они.

   Тогда он повел...

   Дружно все пошли за ним — верили в него. Трудный путь это был! Темно было, и на каждом шагу болото разевало свою жадную гнилую пасть, глотая людей, и деревья заступали дорогу могучей стеной. Переплелись их ветки между собой; как змеи, протянулись всюду корни, и каждый шаг много стоил пота и крови тем людям. Долго шли они... Все гуще становился лес, все меньше было сил! И вот стали роптать на Данко, говоря, что напрасно он, молодой и неопытный, повел их куда-то. А он шел впереди их и был бодр и ясен.

   Это был трудный путь, и люди, утомленные им, пали духом. Но им стыдно было сознаться в бессилии, и вот они в злобе и гневе обрушились на Данко, человека, который шел впереди их. И стали они упрекать его в неумении управлять ими, — вот как!

   Остановились они и под торжествующий шум леса, среди дрожащей тьмы, усталые и злые, стали судить Данко.

   — Ты, — сказали они, — ничтожный и вредный человек для нас! Ты повел  нас и утомил, и за это ты погибнешь!

   — Вы сказали: "Веди!" — и я повел! — крикнул Данко, становясь против  них грудью. — Во мне есть мужество вести, вот потому я повел вас! А  вы? Что сделали вы в помощь себе? Вы только шли и не умели сохранить силы на путь более долгий! Вы только шли, шли, как стадо овец!

   Но эти слова разъярили их еще более.

   — Ты умрешь! Ты умрешь! — ревели они. А лес все гудел и гудел, вторя их крикам, и молнии разрывали тьму в клочья. Данко смотрел на них, и видел, что они — как звери. Много людей стояло вокруг него, но не было на лицах их благородства, и нельзя было ему ждать пощады от  них. Тогда и в его сердце вскипело негодование, но от жалости к людям оно погасло. Он любил людей и думал, что без него они погибнут. И вот его сердце вспыхнуло огнем желания спасти их, вывести на легкий путь, и тогда в его очах засверкали лучи того могучего огня... А они, увидав это, подумали, что он рассвирепел, отчего так  ярко и разгорелись очи, и они насторожились, как волки, ожидая, что он будет бороться с ними, и стали плотнее окружать его, чтобы легче им было схватить и убить Данко. А он уже понял их думу, оттого еще ярче загорелось в нем сердце.

   — Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко.

   И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой.

   Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещенный этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его. Люди же, изумленные, стали как камни.

   — Идем! — крикнул Данко и бросился вперед на свое место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям.

   Они бросились за ним. Тогда  лес  снова  зашумел, удивленно качая вершинами, но его шум был заглушен топотом бегущих людей. Все бежали быстро и смело, увлекаемые чудесным зрелищем горящего сердца.

   И теперь гибли, но гибли без жалоб и слез. А Данко  все  был  впереди,  и сердце его все пылало, пылало!

   И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождем. Был вечер, и от лучей заката река казалась красной, как та кровь, что била горячей струей из разорванной груди Данко.

   Кинул взор вперед себя на ширь степи гордый смельчак Данко, — кинул он радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и — умер.

   Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и не видали, что еще пылает  рядом с трупом Данко его смелое сердце. Только один осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на гордое сердце ногой... И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло..."

   Теперь, когда старуха кончила свою красивую сказку, в степи стало страшно тихо, точно и она была поражена силой смельчака  Данко, который сжег для людей свое сердце и умер, не прося у них ничего в награду себе. По небу все ползли тучи, медленно, скучно...

Море шумело глухо и печально.